Между утренними пробами она разносила эспрессо знаменитостям, чьи имена мелькали на афишах. Её собственные мечты о сцене пока умещались в узком промежутке между подносом с чашками и дверью кастинговой комнаты. По вечерам, в душном подвальчике на окраине города, он выплескивал в саксофонную медь всю ярость и тоску. Его музыка — сложная, нервная, непонятная для случайных посетителей — была единственной правдой в мире дешёвого виски и приглушённого света.
Они нашли друг друга в этой неустроенности, в этом хаосе надежд и неоплаченных счетов. Её усталая улыбка после долгого дня была его отдохновением. Его упрямая вера в один-единственный, чистый звук давала ей силы верить и в свой шанс.
А потом всё изменилось. Её лицо внезапно увидели все — с гигантского рекламного щита. Его импровизации, наконец, услышали — и тут же упаковали в формат успешного альбома. Вместо подвальчика — концертные залы. Вместо очередей на пробы — личный агент и плотное расписание.
Теперь их встречи приходилось согласовывать с секретарями. Общие тревоги и мечты, которые раньше согревали в холодной комнате, куда-то испарились, оставив после себя неловкое молчание. Он всё чаще слышал в её голосе заученные, «правильные» интонации. Она в его новой, отточенной до блеска музыке, — всё реже узнавала тот яростный, живой голос, который когда-то разрывал тишину их ночей. Успех, которого они так жаждали, медленно, но верно возводил между ними прозрачную, невероятно прочную стену. И каждый вглядывался в знакомые черты через это новое, искажающее стекло, с тихим ужасом понимая, что не знает, как его разбить.
